44cadb38     

Тендряков Владимир - Хлеб Для Собаки



Владимир Федорович ТЕНДРЯКОВ
ХЛЕБ ДЛЯ СОБАКИ
Лето 1933 года.
У прокопченного, крашенного казенной охрой вокзального здания, за вы-
лущенным заборчиком - сквозной березовый скверик. В нем прямо на утоптанных
дорожках, на корнях, на уцелевшей пыльной травке валялись те, кого уже не
считали людьми.
Правда, у каждого в недрах грязного, вшивого тряпья должен храниться -
если не утерян - замусоленный документ, удостоверяющий, что предъявитель
сего носит такую-то фамилию, имя, отчество, родился там-то, на основании
такого-то решения сослан с лишением гражданских прав и конфискацией иму-
щества. Но уже никого не заботило, что он, имярек, лишенец, адмовысланный,
не доехал до места, никого не интересовало, что он, имярек, лишенец, нигде
не живет, не работает, ничего не ест. Он выпал из числа людей.
Большей частью это раскулаченные мужики из-под Тулы, Воронежа, Курска,
Орла, со всей Украины. Вместе с ними в наши северные места прибыло и южное
словечко "куркуль".
Куркули даже внешне не походили на людей.
Одни из них - скелеты, обтянутые темной, морщинистой, казалось, шурша-
щей кожей, скелеты с огромными, кротко горящими глазами.
Другие, наоборот, туго раздуты - вот-вот лопнет посиневшая от натяже-
ния кожа, телеса колышутся, ноги похожи на подушки, пристроченные грязные
пальцы прячутся за наплывами белой мякоти.
И вели они себя сейчас тоже не как люди.
Кто-то задумчиво грыз кору на березовом стволе и взирал в пространство
тлеющими, нечеловечьи широкими глазами.
Кто-то, лежа в пыли, источая от своего полуистлевшего тряпья кислый
смрад, брезгливо вытирал пальцы с такой энергией и упрямством, что, каза-
лось, готов был счистить с них и кожу.
Кто-то расплылся на земле студнем, не шевелился, а только клекотал и
булькал нутром, словно кипящий титан.
А кто-то уныло запихивал в рот пристанционный мусорок с земли...
Больше всего походили на людей те, кто уже успел помереть. Эти покойно
лежали - спали.
Но перед смертью кто-нибудь из кротких, кто тишайше грыз кору, вкушал
мусор, вдруг бунтовал - вставал во весь рост, обхватывал лучинными, ломкими
руками гладкий, сильный ствол березы, прижимался к нему угловатой щекой,
открывал рот, просторно черный, ослепительно зубастый, собирался, наверное,
крикнуть испепеляющее проклятие, но вылетал хрип, пузырилась пена. Обдирая
кожу на костистой щеке, "бунтарь" сползал вниз по стволу и... затихал на-
совсем.
Такие и после смерти не походили на людей - по-обезьяньи сжимали де-
ревья.
Взрослые обходили скверик. Только по перрону вдоль низенькой оградки
бродил по долгу службы начальник станции в новенькой форменной фуражке с
кричаще красным верхом. У него было оплывшее, свинцовое лицо, он глядел се-
бе под ноги и молчал.
Время от времени появлялся милиционер Ваня Душной, степенный парень с
застывшей миной - "смотри ты у меня!".
- Никто не выполз? - спрашивал он у начальника станции.
А тот не отвечал, проходил мимо, не подымал головы.
Ваня Душной следил, чтоб куркули не расползались из скверика - ни на
перрон, ни на пути.
Мы, мальчишки, в сам скверик тоже не заходили, а наблюдали из-за за-
борчика. Никакие ужасы не могли задушить нашего зверушечьего любопытства.
Окаменев от страха, брезгливости, изнемогая от упрятанной панической жалос-
ти, мы наблюдали за короедами, за вспышками "бунтарей", кончающимися хри-
пом, пеной, сползанием по стволу вниз.
Начальник станции - "красная шапочка" - однажды повернулся в нашу сто-
рону воспаленно-темным лицом, долго глядел, након



Назад